красило,  поверх  блузки был  накинут  голубой пиджак  специально  для  езды
верхом,  на локтях -  кожаные  подлокотники, мы ели сваренные вкрутую яйца и
тосты,  отдыхали, выпили по чашке кофе  и  выкурили по  сигарете.  Потом она
спросила меня о моей  жизни, причем вопрос  был очень серьезен и она глядела
на меня так, будто этот вопрос интересовал ее в  огромной  степени.  Слушала
она  меня так как  никто другой. Впрочем точно также  она  слушала и мистера
Шульца, но я не возражал. Ее внимание доставляло мне  радость, я пользовался
привилегией  быть выслушанным ей  с подъемом  -  мы становились друзьями,  я
просто  не мог представить, что вместо нее мог  быть кто-нибудь другой. Кафе
идеально  подходило для разговора,  она  -  была идеальная  слушательница  и
собеседница. Мы вместе  завтракали  и  говорили,  все  естественно.  Так  же
естественно позже, когда ситуация изменилась,  я и повел себя по отношению к
ней. Как всегда на отметку "пять"!
     Я сказал ей, что мои корни в бандитской среде.
     - Твой папа тоже бандит?
     - Мой папа исчез очень давно. Я имел в виду место, где я вырос.
     - А где ты вырос?
     -  Между Третьим  Авеню  и  Авеню  Батгейт, в  Бронксе.  На  севере  от
Клэрмонт-авеню, оттуда же вышел и мистер Шульц.
     - Никогда не бывала в Бронксе.
     - Так я и думал, - сказал я, - Мы живем под крышей. Ванна - в кухне.
     - Кто мы?
     -  Мама  и я. Мама  работает в  прачечной.  У  нее длинные  волосы. Она
красивая женщина,  вернее  могла бы  быть очень красивой, если бы следила за
собой. Она чистюля  и аккуратистка, не подумай. Но она слегка сумасшедшая. И
зачем я тебе все это рассказываю?  Об этом я никому  никогда не говорил, мне
почему-то неудобно говорить так о маме. Она добра ко мне и любит меня.
     - Я догадываюсь.
     - Но она не права. Ей наплевать как она выглядит, у ней нет друзей, она
не любит покупать новые  вещи, у нее нет даже мысли завести друга-мужчину. В
общем, она не совсем обычна. Ей наплевать, что думают соседи. Она живет сама
с собой. Поэтому у нее репутация тихопомешанной.
     - Наверно у нее была тяжелая жизнь. Давно твой отец исчез?
     - Я  был совсем маленьким. Даже  не помню его. Он был еврей, вот и все,
что я о нем знаю.
     - А твоя мама тоже еврейка?
     - Нет. Она - ирландка, католичка. Ее зовут Мэри Бехан. Но она в церковь
не  ходит. Вернее  ходит, но не в  обычном понимании.  С какими-то женщинами
забирается на самый верх синагоги и сидит там, слушает. Вот так ей нравится.
     - А фамилия у тебя конечно не Батгейт?
     - А, ты запомнила?
     - Да, когда  записывали тебя  в воскресную школу. Теперь понятно откуда
она взялась!
     Она улыбалась. Я подумал, что она имеет в виду мою фамилию, откуда я ее
взял  - от названия улицы,  на  которой жил, улицы  - скопища фруктов  всего
мира, но  она имела в виду не это. Она  имела в  виду привычку  примыкать  к
другой  церкви.  Эта мысль  заняла  мою  голову  на минуту.  Она пыталась не
рассмеяться,  чтобы  не  оскорбить меня,  надеясь, что я не  восприму  очень
серьезно ее шутку.
     - Да, знаешь, мне как-то это и в голову не приходило, - сказал я, - То,
что я иду по следам своих сумасшедших родителей.
     Я рассмеялся, она следом за мной тоже.  Мы смеялись, и я любил ее смех,
такой мелодичный, как голос из-под толщи воды.
     Потом, мы пошли по солнечной улице просто погулять и без всякой видимой
причины  свернули в другую сторону от отеля. Она сняла пиджак и повесила его
к себе  на плечо. Я глядел на наши отражения в стеклах магазинов, на которых
краской  было  написано,  что  они  сдаются. Наши  отражения  были  черными,
едва-едва проглядывали естественные краски.  А сама улица  полыхала жаром. Я
чувствовал этим утром, что  знаю, что Дрю  Престон является  сама собой, без
мучительных  размышлений  направленных  внутрь  себя,  без  вызванных  вином
преувеличенных  оценок  ситуации,  которая  сложилась  так,  а  не иначе,  я
чувствовал ее  самою, под спрятанными под внешними  оболочками  красоты,  ее
внутреннюю  красоту  души  и глядел на нее ту,  внутреннюю,  почти полностью
забыв про нее физического  человека. Еще я чувствовал, что понимаю  ее  так,
как   она  понимает  сама  себя,  так  как  она  понимает   себя  в   тисках
обстоятельств, вызванных не ей  самой.  Другие члены  банды раздражались  ее
видом, внешностью  и манерами, для них  она была существом с высшего  света,
снизошедшая  до  них,  оборванцев,  с  благотворительной  целью,   но   дело
заключалось в  другом, более  опасном  чувстве - ее  душа оказалась в  таком
соседстве, что не могла  иногда быть естественной. Думаю, что ее интерес  ко
мне  был  вызван именно  этим обстоятельством,  тем, что я, несмотря  на все
кажущиеся отличия, был ее  братом-двойником  и  чувствовал  себя  в таком же
окружении точно так же.
     Мы прошли  пешком  несколько кварталов.  Она  молчала.  Иногда  бросала
мельком взгляд на меня.  Затем неожиданно взяла меня  за руку. Будто если  я
доверил ей часть  моей скрытой от всех  души,  она в благодарность дарит мне
свое доверие, держа  меня за  руку как  любовная подружка. Меня  это немного
смутило, но не мог же я в самом деле отказаться от  такого доверия. Я просто
оглянулся   назад,  чтобы  посмотреть  нет  ли  кого  из  знакомых   лиц.  И
прокашлялся.
     - Тебе, наверно, не совсем ясно твое положение в банде? - спросил я.
     - Мое положение? А что это такое?
     - Ну... что ты моя гувернантка.
     - А-а. Да, я знаю. Поэтому ты столь явно заботишься обо мне.
     - Я должен заботиться. Но, по правде говоря... - я смутился, - до этого
времени и особого внимания ты не требовала. Потому что все делала правильно.
- Тут я  подумал, что сфальшивил. - Но, случись что, ты  можешь рассчитывать
на меня. - добавил я признавая свои нечестные слова.
     - А что может случиться?
     - К  примеру, ты  знаешь  кое-что, кое кого.  А  это  иногда  мешает. -
ответил  я, - Они не любят  свидетелей. Они не любят когда люди не имеющие к
ним отношения знают что-либо о них.
     -  Да,  я много  чего знаю о них.  - сказала она, будто  это раньше  не
приходило ей в голову.
     -  Чуть-чуть знаешь. -  сказал я, -  Но, с другой стороны, никто, кроме
членов банды  не знает,  что ты это знаешь.  Это хорошо. Потому что, если бы
районный  прокурор  знал,  что ты  находилась на лодке  и  что там произошло

убийство, то... Вот тогда твоя жизнь была бы в опасности.
     Она задумалась.
     - Ты говоришь будто ты - не член банды. - сказала она.
     - Да, не член. Пока. Я еще пытаюсь стать им. - сказал я.
     -  Он  тебя  очень хорошо  ценит. Всегда говорит о тебе  только хорошие
вещи.
     - Какие, к примеру?
     -  Ну,  что  ты  толковый. У тебя мозги  на  месте.  Мне вообще-то  это
выражение не  нравится. Он мог  бы сказать, что ты силен, бесстрашен или еще
что. Кстати, а сколько тебе лет?
     - Шестнадцать. - ответил я, слегка преувеличив возраст.
     - О, боже! - вздохнула  она. Быстро взглянула на меня и опустила глаза.
Она помолчала,  затем  вытащила  руку  из  моей, что стало  для меня большим
облегчением,  хотя я очень бы желал, чтобы мы держались  за руки. - Тогда ты
оказал им какую-то большую услугу, если они выбрали тебя среди многих.
     - Среди каких многих? Это ведь не поступление в университет.  Просто  я
привлек их внимание, вот и все. И привязался к ним. Эта банда просто  делает
дела и по пути использует то, что считает удобным использовать.
     - Понятно.
     - Я здесь так же случайно, как и ты.
     - Я не понимала. Я думала, что ты с ними связан.
     Мы спустились  с холма и вышли к мосту через речку. Потом зашли на мост
и постояли на середине, облокотившись о поручни и глядя на воду, текущую под
нами.  Течение  реки еле  протискивалось  через  валуны, загораживающие  ход
естественному потоку.
     - Если я кое-что  знаю о  них,  - она помедлила,  - то  как с тобой? Ты
знаешь?
     - Если я  не стану членом банды, то да, у меня будет информация о  них.
Если они решат, что я  - не их  человек, то да.  Никто не может сказать, что
решит  мистер  Шульц. Если он решит,  что я  опасен  для них,  то  я  буду в
опасности.
     Она   обернулась  и   посмотрела   на  меня.  Выражение  ее  лица  было
обеспокоенным, в ее глазах, зеленых и мерцающих в  свете  отражения  бегущих
потоков  воды,  мог  бы быть  страх, хотя я не был  уверен в этом.  Если она
боялась за меня - то я  этого не хотел,  это было принижением меня, я думал,
что если она так беззаботно уверена в своей собственной жизни, то она должна
так  же  думать и  о  моей.  Это  был самый опасный момент нашего внезапного
альянса  -  возникла  кристальная  ясность  всего, что нас  окружало.  Мы  с
доверием и теплотой относились друг к другу, но я не мог допустить и мысли о
том,  чтобы  меня недооценили,  сравнили  с овечкой среди  волков,  я  хотел
равенства с ней. Поэтому я  предпочел думать  о том,  что в ее глазах застыл
страх за себя, а не за меня.
     -  Думаю,  волноваться  пока  не  ко времени,  -  сказал  я  достаточно
безапелляционно и грубо, - Из  того, что я знаю о  мистере  Шульце, я уверен
сейчас, что он не думает  о тебе, как о помехе.  Но  даже если такая мысль у
него и возникнет, то он будет стараться всеми силами подавить ее.
     - Он будет стараться подавить? Почему?
     - Почему? Мисс Лола, почему? Мисс Дрю, т.е. я имею в виду мисс Престон?
Почему? - я подумал, что я нанес  ей боль  и  поэтому почувствовал себя не в
своей  тарелке. Показал ей,  что я мужчина и что  я -  груб в оценках.  И  я
отодвинулся от нее, а она улыбнулась  и  приблизилась  ко мне, пытаясь взять
меня за руку.
     - Почему? Почему? Скажи  мне! -  обиженно, как  маленькая девочка,  она
спрашивала и тянула меня к себе.
     Мы стояли на мосту, ее лицо было у моего. Я чувствовал ее дыхание.
     - Потому  что  все, кроме тебя, знают одну  вещь. Мистер Шульц млеет от
блондинок.
     - А почему все это знают?
     - Знают и все. - сказал я, - Об этом даже газеты писали.
     - Я не читаю газет. - прошептала она.
     Мое горло пересохло.
     - Как же ты можешь знать то,  что тебе нужно, если не читаешь газет?  -
прошептал я.
     - А что мне надо знать? - сказала она, не отводя взгляда.
     - Тебе не нужно было зарабатывать на жизнь,  зачем тогда газеты читать!
-  сказал  я,  - Но кое-кому  из нас приходится читать, чтобы  быть в  курсе
последних достижений!
     Я почувствовал слабость в коленях, меня переполняла непонятная слабость
в сердце - я погружался в ее близкие глаза. Я хотел ее всеми клетками своего
тела,  желание растеклось по всему организму, как боль,  как кровь, потоками
жара,  я хотел  ее кончиками  пальцев, пятками, лицом, мозгом, всем.  Только
один  член меня пока не отзывался физически. Я  хотел ее там,  где кончались
глаза  и  начинались слезы, я хотел ее  рот, откуда лилась ее сладкая  речь,
откуда выходил ее нежный шепот.
     - Вот последнее достижение! - прошептала она и поцеловала меня в губы.

     В  воскресенье, утром,  вся  банда стояла у  собора  отца  Монтеня, все
чистые, вымытые, выбритые, даже Лулу, который  надел  темно-синий двубортный
костюм, так сделанный, чтобы скрыть по возможности крутизну  его мощных плеч
и пистолет под  левой подмышкой. Стояла последняя неделя августа, подползала
новая  погода,  менялся  дневной  свет,  деревья  из  окна  отеля   начинали
покрываться еле заметной  желтизной, здесь перед собором, дул ветер с  реки.
Женщины,  поднимавшиеся  по  ступеням  вверх,  вынуждены  были  придерживать
поднимающиеся  вверх  юбки.  Мой   летний  костюм  замечательно   продувался
насквозь, а моя прическа взъерошилась ветром до неузнаваемости.
     Дрю  Престон держала в руках  большую летнюю шляпу, которая скрывала ее
глаза от меня. Ее белые  перчатки, доходящие почти до локтя, гармонировали с
соломенным  головным убором. На ней  было  темное, консервативное  платье  с
передником,  прошитыми линиями вниз - все это  убранство закрывало полностью
ее чудную фигуру и на обозрение мне оставались  лишь ее туфельки с открытыми
участками  голени.  Рядом  стоял  мистер  Шульц  - нервный  и суетливый.  он
постоянно  трогал рукой  гвоздику,  пришпиленную  к  лацкану пиджака,  затем
зачем-то  расстегнул  пиджак,  потрогал   руками  ширинку,  обнаружил,   что
неправильно  застегнул  там и  принялся  все  переделывать.  Затем он  начал
отряхивать пиджак, наклонился к ботинкам  и уже обнаружил, что они не совсем
вычищены, но мисс  Престон мягко похлопала его по плечу и указала на машину,
которая выехала из-за угла, остановилась на  обочине. Следом  за ней выехала
вторая, еще  минуту спустя  -  третья. Целая  процессия.  Третья машина была
"Крайслер", шины спрятаны  за крылья, корпус длиннющий, я таких  никогда еще
не видел и  подумал,  что она сделана  на  заказ. Мистер  Шульц  сделал  шаг
вперед, а мы все  остались стоять за ним, выстроенные как на военном параде.
Из  машины  вышли  два неулыбающихся  мужчины, бросили на  нас  взгляд,  так
смотрят только полицейские или зеваки - официально, но очень быстро оценивая