Тотчас обрушился на Евгения детский гомон, пар от стирки и
жирные кухонные ароматы.
     Соседка Валентина  -  незамужняя  лимитчица,  обремененная
выводком пацанят - все от разных отцов, а рожала она как кошка,
- встретила  Дробызгалова  направленным  визгом в лицо: мол, не
дает покоя телефон!
     - Безобразие! - орала она, перемешивая  редкие  пристойные
слова с обилием отборного мата. - Замотали! День и ночь!
     Дробызгалов  всмотрелся  в  ее  оплывшую физиономию. Хотел
заметить, что, в отличие от нее, неизвестно на  какие  средства
существующую,   он   работает   день   и   ночь  и  звонят  ему
исключительно  по  делу,  серьезные  люди,  а   не   сексуально
озабоченные  хахали,  но - промолчал, сил не нашлось. Свинцовая
апатия.
     Учуяв расслабленное состояние Дробызгалова, вторая соседка
- старуха,  провонявшая  всю  квартиру  какими-то  полутрупными
запахами, скользнула в свою протухшую комнатенку, тоже позволив
себе проскрипеть о телефоне и о соседе нечто гнусное.
     - Пошли  вы! - вяло выдохнул Дробызгалов в адрес соседей и
открыл дверь своей комнаты. Жены с ребенком не было - уехали  к
теще. Уже легче!
     С  тоской  он  уселся на стул в маленькой комнате, забитой
мебелью, с бельем на веревках, протянутых от стены  к  стене  -
жена  боялась,  что его закоптят коммунальным кухонным чадом; с
ванночкой для ребенка, хранящейся  на  верху  платяного  шкафа,
холодильником, втиснутым в угол...
     Время  подходило  к  обеду, но так не хотелось тащиться на
кухню, где бегали разномастные Валентинины отпрыски и  слышался
ее  голос,  повествующий  о  нем, Дробызгалове, соседу Панину -
хроническому  алкоголику,  дважды  сидевшему  и  жутко  Евгения
ненавидевшему за принадлежность к милиции.
     Диалог  Валентины  и  Панина  сводился  к  тому,  что всем
Дробызгалов плох и в быту невыносим.  На  кухню  же  -  убогую,
ничейную,  принадлежащую  всем  и  никому  кухню  - Дробызгалов
обычно шел как на казнь.
     Евгений сделал бутерброд, сжевал его мрачно и запил  прямо
из  горлышка  остатками  выдохшегося  "Боржоми",  стоявшего  на
подоконнике по соседству с  чахлым  желтым  алоэ,  над  которым
кружили мошки-дрозофилы.
     Сильный стук потряс хлипкую дверь.
     - Телефон! - заорала соседка. - Опять, твою мать!
     - Заткнись,  стерва!  - в приливе отчаянной ярости взревел
Дробызгалов, выбегая в коридор и хватая  трубку,  свисающую  до
пола, всю в утолщениях изоляции - синей и красной.
     - Женька?  - послышался голос одного из приятелей - клерка
в аппарате больших милицейских властей.  -  Ты  когда  из  норы
своей наконец переселишься?
     - Разве  в  другую  нору,  в могилу, - морщась и прикрывая
ладонью  ухо,  дабы   не   слышать   детского   визга,   молвил
Дробызгалов. - Ты-то как? Хапнул квартирку? Дали?
     - Нет...  У  нас  все  мимо... Как перетасовка штатов - из
других городов кадры прибывают, и весь  фонд  -  им...  Тоже  -
кошмар! Теща, тесть, дети... Вшестером в двух комнатах.
     - Но хоть все свои...
     - Тебе бы таких своих... Ладно. Тут разговор я слышал... Я
из автомата звоню, усекаешь?
     - Та-ак... - похолодел Дробызгалов.
     - Кушают  тебя,  Женя.  Считай,  съели.  Шеф твой. Так что
учти.
     - Выход? - произнес Дробызгалов отрывисто.
     - Какой  еще   выход?!   Там...   беда.   Злоупотребления,
подозрения   на  взяточничество,  человека  своего  провалил...
Держишься пока  на  теневике  этом...  В  общем,  или  проявляй
доблесть  и  находчивость,  или  подавай  рапорт.  Да!  - решай
срочно, а то вызовут к нам и - привет. В комендатуре  наручники
и  в  кепезе...  Система  отработана.  Думай, Женек, взвешивай.
Пока!
     Дробызгалов понуро застыл. Положил нетвердой рукой трубку.
Затем, преисполнившись решимости, оделся и вышел на улицу.
     Он ехал к Мордашке.

     ИЗ ЖИЗНИ АДОЛЬФА БЕРНАЦКОГО

     Наверное, именно по возвращении в Нью-Йорк Алик понял, что
безнадежно постарел...
     Шалили сосуды, скакало давление, ныл  крестец  от  долгого
сидения   в   машине,   к   близорукости   прибавилась  напасть
дальнозоркости и пришлось разориться на сложные двойные  стекла
для очков.
     Вставать чуть свет на таксистскую службу было мукой, а для
самой службы элементарно недоставало сил.
     Изматывало   и   безденежье.   Пришлось   вскоре   продать
прожорливый "линкольн" и приобрести более экономичный "крайслер
нью-йоркер" с японским движком и бортовым  компьютером,  каждый
раз  при  открывании  дверцы механическим голосом приказывающим
застегнуть ремни и говорящим,  если  подчинялись  его  команде,
"спасибо".   Алика  это  умиляло.  Компьютер  также  сообщал  о
неисправностях, возникающих в автомобиле, но иногда ошибался  -
что-то в нем замыкало.
     Сам  по  себе  автомобиль был небольшим, но удобным: салон
обтянут  лайкой,  отделан   карельской   березой,   кресла   на
электроприводе,  цифровая  магнитола... С такой тележкой вполне
можно было устроиться в "Лимузин-сервис", куда Алика  взяли  бы
даже  без спецномера, по дружбе, однако контора располагалась в
глубине  Манхэттена  и  добираться  туда  с  рассветом,  чтобы,
возвратившись  в  полночь  домой,  рухнуть на топчан в подвале,
Адольфу не жаждалось.

     Устроился в "Кар-сервис"* на Брайтоне, на подхвате. Работа
шла слабенько, выходило от тридцати до  пятидесяти  долларов  в
день,  "крайслер"  барахлил,  а  ремонт  съедал  едва ли не все
заработанное. С любимых сигарет "Салэм" Алик перешел на дешевку
- "Малибу", "Вайсрой", Белэйр", начал выгадывать на еде...
     Единственной удачей был день, когда  в  очередной  раз  на
перешейке  подземки  "Бруклин  -  Манхэттен" прорвало подводный
туннель и публику пришлось  перевозить  на  машинах  в  ударном
порядке.  Народ  "голосовал"  на  тротуарах, как в России, Алик
снимал по четыре пассажира  за  раз  и  заработал  в  тот  день
пятьсот  зеленых,  но  затем  от перенапряжения не мог встать с
дивана неделю, так что в итоге все равно получилось кисловато.

     ----------------------------------------------------
     *  -  Служба  второразрядного   такси,   вызываемоего   по
телефону.

     Начавшаяся  перестройка  открыла  Алику  дорогу  назад,  в
Россию,  многие  неудачники  уже  отчалили  туда,  подумывал  и
Адольф: ведь там старая мама, квартира, а вдруг и заработает он
чуть-чуть,   обменяет   зеленые  на  деревянные  по  громадному
коэффициенту, что здесь, на  Брайтоне,  проще  простого:  здесь
отдаст,  там  получит  или  наоборот...  А  уж  коэффициент  на
Брайтоне самый высокий, тут рады лишь  бы  как  обменять,  дабы
заполучить  реальные деньги, а не те, прошлые, мики-маус-мани -
игрушечные...
     Так   размышлял   Алик,   копаясь   в   багажнике   своего
"крайслера",  когда  почувствовал неожиданно настойчивую боль в
ногах чуть выше колен и сообразил, что  к  бамперу  собственной
машины   придавливает  его  бампер  машины  иной,  придавливает
планомерно и беспощадно.
     Боль стала невыносимой,  Алик  заорал  что  есть  мочи,  и
водитель,  неудачно  парковавший грузовик, подал вперед. Адольф
грохнулся на асфальт, хватая ртом воздух.
     Грузовик принадлежал богатой компании  "Пепсико",  и  Алик
смело подал на компанию в суд.
     Два  Аликина  синяка  обошлись  капиталистам  в  сто тысяч
долларов, но  половину  суммы  забрал  адвокат,  не  без  труда
выигравший процесс, ибо юристы компании выдвинули версию, будто
мистер Бернацкий подставился под грузовик с умыслом.
     Алик,   тряся   на   суде   костылями,  бросал  в  сторону
враждебного адвоката испепеляющие взоры и  русские  нецензурные
слова, чем, видимо, убедил судью в своей правоте.
     Костыли,  говоря  по правде, были использованы так, театра
ради, посоветовали умные люди.
     Пятьдесят  тысяч  для   среднего   нормально   работающего
американца   -   сумма,   ничего   принципиально   в  жизни  не
определяющая, однако для Алика -  богатство.  Пять  тысяч  было
пропито   на   радостях   в  течение  недели.  Бары,  казино  в
Атлантик-Сити, распутные жизнерадостные  девочки,  прогулки  на
яхте в океан...
     Вылечив  очередную  легкую венерическую болезнь, Бернацкий
призадумался. Можно было выбраться из подвала, снять  приличную
квартиру,  пожить  широко,  однако  Алик рассудил иначе. Подвал
экономил едва ли не полтысячи  долларов  в  месяц,  от  загулов
Адольф уже подустал, а вот найти бы стабильную работенку...
     Друг  Фима,  приютивший  когда-то Алика в Сан-Франциско, а
ныне в Нью-Йорке, предложил подрабатывать у  него  в  страховом
агентстве   -  охмурять  клиентов,  работающих  за  наличные  и
уклоняющихся от налогов: дескать, вложи под проценты деньги  из
чулка   в   страхование  по  специальной  программе  и  отмоешь
заработок с выгодой...
     Однако Алик с трудом уяснял детали  сложного  бизнеса,  от
его английского произношения шарахались, оставалось попробовать
удачи  на  русскоязычном  Брайтоне,  но  Брайтон Фима охватывал
самостоятельно и конкуренции бы не потерпел.
     На некоторое время Алик устроился  в  похоронном  бюро  по
доставке   цветов  и  веночков,  но  бюро  прогорало,  зарплата
выплачивалась нерегулярно, и Алик, заявив хозяину,  что  он  не
волонтер,  бесплатно  уже  коммунизм  в  отдельно взятой стране
отстроил, уволился.
     После  трудился  инструктором  по  вождению  автомобиля  в
подпольной  школе  у  оборотистого  паренька  Леши,  катался на
стареньком "стэйшнвагене"* по  тихим  улочкам  Манхэттен-Бич  с
новоприбывшими   эмигрантами   и,   с  тоской  глядя  на  часы,
командовал  им:  разворот  в  три  приема,   парковка,   полная
остановка...
     Пятьдесят  долларов  в  день  зарабатывалось стабильно, но
работа отличалась удручающим однообразием  и  к  тому  же  дико
Алика унижала.
     Эти  новоприбывшие,  платившие  Бернацкому  свои последние
гроши из  пособий,  напористо  входили  в  суету  эмигрантского
бытия,  входили  с энтузиазмом и верой, а он уже пережил все их
будущие взлеты  и  разочарования  и  презирал  это  их  будущее
потенциальных    лавочников,   таксистов   и   микроскопических
служащих,  обретающихся  на   задворках   сытой   Амери   и   и
довольствующихся крохами.
     Алик  крепко  уяснил  истину: Америка - для американцев. А
американцем можешь быть лишь родившись в  Америке.  Исключения,
конечно,  существовали.  Но  редчайшие  из талантливых и умелых
завоевывали себе имена, авторитеты, серьезные деньги.
     В болоте же Брайтона в основном жили караси. Некоторые  из
карасей  -  зубастые,  однако с мозгами, интеллектом и реакцией
все-таки карасиными. До щук и акул, резвящихся в  чистых  водах
крупного бизнеса, всем им было далече.

     ----------------
     * - Пикап (амер.)

     Сравнивая  свое  советское  и  американское существование,
Алик пришел к мысли, что там, в  Союзе,  для  него,  да  и  для
многих из перебежчиков, все-таки лучше. Дешевое жилье, всеобщая
нищета,  бездумье...  В  Стране  Советов  можно  было всю жизнь