Дик Фрэнсис
   Дорога скорби
 


      ГЛАВА 1

      Беда работы детектива -- а я  уже почти пять лет занимался этим делом
-- в том, что порой случайно открываешь факты, которые ломают жизнь людям.
      Он был моим другом,  этот всеобщий любимец, а я усадил его  на скамью
подсудимых.
      Решение действовать в  соответствии с тем,  что я узнал,  стоило  мне
многих дней душевных мук. Я прошел дорогу скорби до конца -- от недоверия к
самому себе,  через  отрицание и гнев к решимости -- и печали. Я горевал по
человеку, которого, как  мне верилось, знал  и который оказался  иным,  чу-
жим... подлым. Мне было бы куда легче оплакивать его смерть.
      Скандал  затронул  многих. Пресса, инстинктивно и дружно вставшая  на
защиту моего друга, устроила мне, его обвинителю, невыносимую жизнь. На ип-
подромах, где  я главным образом  и работал, старые знакомые отвернулись от
меня. Любовь, поддержка и утешение изливались на него, а во мне видели объ-
ект  ненависти.  Я знал, что этому  настанет  конец. Надо просто терпеть  и
ждать.
      В то утро, на которое  было  назначено  начало судебного разбиратель-
ства, мать моего друга покончила с собой.
      Эта новость добралась до зала суда в Ридинге, в Беркшире, когда пред-
седатель, облаченный в мантию, уже выслушал первые заявления сторон. Я, как
свидетель обвинения, ждал своей очереди в пустой комнате.  Один из служащих
подошел ко мне, чтобы сообщить о самоубийстве и известить, что  судья отло-
жил слушание на один день и что я могу идти домой.
      -- Бедная женщина! -- воскликнул я с неподдельным ужасом.
      Несмотря на предполагаемую беспристрастность, симпатии служащего  ос-
тавались на  стороне обвиняемого. Он  неприязненно посмотрел на меня и ска-
зал, что я должен буду вернуться сюда на следующее утро, ровно в десять ча-
сов.
      Я покинул комнату и медленно двинулся по коридору к выходу. По дороге
меня догнал старший юрист коллегии.
      -- Его мать заказала номер в отеле и выбросилась с шестнадцатого эта-
жа, -- сказал он без предисловий. -- Она  оставила  записку, что  не сможет
пережить грядущего позора. Что вы об этом думаете?
      Я взглянул в темные умные глаза Дэвиса Татума,  неуклюжего толстяка с
гибким и быстрым умом.
      -- Вы знаете это лучше, чем я.
      -- Сид! -- выдохнул он. -- Скажите мне, что вы об этом думаете.
      -- Возможно, он изменит тактику защиты.
      Татум расслабился и слегка улыбнулся.
      -- Вы занимаетесь не той работой.
      Я покачал головой.
      -- Я ловлю рыбу. Ваши парни ее потрошат.
      Он добродушно усмехнулся. Я отправился на вокзал, чтобы  сесть на по-
езд и через полчаса прибыть в Лондон, а там поймать такси и проехать на нем
последнюю милю до  дома.  Джинни Квинт, думал я  по  дороге. Бедная, бедная
Джинни Квинт, выбравшая  смерть, которую она предпочла вечному стыду. Хлоп-
нуть дверью -- и все. Конец слезам. Конец горю.
      Такси остановилось на  Пойнт-сквер (рядом с Кадоган-сквер), где я жил
на первом этаже в доме с балконом, выходящим в садик.  Как  обычно, на этой
небольшой уединенной площади  было тихо и малолюдно. Резкий октябрьский ве-
тер рвал листья с деревьев,  и  время  от  времени они падали на землю, как
мягкие желтые снежные хлопья.
      Я выбрался из машины и расплатился с водителем через окно.  Когда по-
вернулся, чтобы пересечь тротуар и пройти несколько шагов до входной двери,
человек, который вроде бы мирно шел  мимо, яростно рванулся ко мне и взмах-
нул длинной черной металлической  трубой  с явным намерением размозжить мне
голову.
      Я скорее угадал, нежели  увидел  направление первого опасного удара и
успел отклониться ровно  настолько, чтобы пострадало плечо, но голова оста-
лась целой. Человек заорал как бешеный, и я принял второй удар на вскинутое
для защиты предплечье. Затем я  с  силой  схватил  его за запястье и сбил с
ног. Он  растянулся на тротуаре,  выронив свое оружие. Он выкрикивал оскор-
бления, ругаются и угрожал убить меня.
      Такси все еще стояло рядом, мотор работал, а водитель безмолвно смот-
рел на все это, раскрыв рот, пока я не рванул заднюю дверь и не ввалился на
сиденье. Сердце глухо стучало. Что было неудивительно.
      -- Поехали, -- нетерпеливо сказал я.
      -- Но...
      -- Поехали. Вперед. Пока он не поднялся и не перебил вам стекла.
      Водитель быстро закрыл рот и вцепился в рычаги.
      -- Послушайте, -- возмущенно сказал он, полуобернувшись ко  мне, -- я
ничего не видел. Это  мой последний рейс на сегодня, я обычно  заканчиваю в
восемь и еду домой.
      -- Поезжайте, -- сказал я. Мысли путались.
      -- Ну... ладно, куда ехать?
      Хороший вопрос.
      -- Он не похож на грабителя, -- обиженно заметил водитель.  -- Только
нынче никогда нельзя сказать наверняка. Он ведь вас  сильно ударил. Похоже,
он вам руку сломал.
      -- Поезжайте, ладно?
      Водитель был здоровенный лондонец  лет  пятидесяти, но совсем не Джон
Буль, и по тому, как он  качал головой, и по подозрительным взглядам, кото-
рые он бросал на меня в зеркало, я понимал, что он не хочет оказаться заме-
шанным в мои дела и ждет не дождется, когда я вылезу из машины.
      Я знал  только одно место, куда  стоило бы поехать.  Моя единственная
гавань, которая много раз становилась моим убежищем.
      -- Паддингтон, -- сказал я. -- Пожалуйста.
      -- То есть к Святой Марии? В госпиталь?
      -- Нет. На вокзал.
      -- Но вы же только что оттуда! -- возразил он.
      -- Да, но, пожалуйста, отвезите меня обратно.

      Слегка приободрившись, он развернул машину и поехал к Паддингтонскому
вокзалу, где снова заверил меня, что он ничего не видел, ничего не слышал и
ни во что не собирается вмешиваться, понятно?
      Я расплатился  и отпустил  машину, и если и запомнил  ее номер, то по
привычке.
      Я всегда ношу с собой на поясе мобильный телефон, и  теперь, неспешно
прогуливаясь по пустой платформе, я набрал номер человека, которому доверял
больше всех  в мире, --  отца моей бывшей жены, контр-адмирала королевского
флота в отставке Чарльза Роланда, и, к моему глубокому облегчению,  он под-
нял трубку после второго гудка.
      -- Чарльз, -- сказал я дрогнувшим голосом.
      Последовала пауза, затем он спросил:
      -- Это ты, Сид?
      -- Можно мне приехать?
      -- Конечно. Ты где?
      -- Паддингтон. Я поеду на поезде, потом возьму такси.
      -- Боковая дверь  не  заперта, --  спокойно  сказал Чарльз и  положил
трубку.
      Я улыбнулся. Немногословность Чарльза была  так  же  неизменна, как и
его постоянство. Чарльз не любил проявлять чувства, он не относился  ко мне
по-отечески и  не был снисходителен, тем не  менее я  сознавал, что ему  не
безразлично происходящее со мной и он предложит мне помощь, если понадобит-
ся. Как по некоторым причинам понадобилась она мне сейчас.
      Поезда до Оксфорда в середине дня ходили реже, и только в четыре часа
местное такси, оставив  Оксфорд далеко позади, подъехало к большому старому
дому Чарльза  в Эйнсфорде и высадило меня перед  боковой дверью. Я, неловко
действуя одной рукой, расплатился с водителем и с облегчением вошел  в дом,
о котором думал именно как о  доме, об острове среди швырявшего меня во все
стороны житейского океана.
      Чарльз, по  обыкновению,  сидел  в  "кают-компании"  в старом кожаном
кресле, которое мне казалось слишком жестким, но ему  нравилось больше дру-
гих. Здесь стоял его письменный стол, тут же он держал коллекцию рыболовных
блесен, книги по навигации, бесценные старые пластинки с оркестровыми запи-
сями и сверкающее мрамором  и  сталью монументальное устройство, на котором
он их проигрывал. В этой комнате он повесил на темно-зеленых стенах большие
фотографии  кораблей,  которыми командовал, и фотографии поменьше --  своих
товарищей, а позднее добавил к ним фотографию, где я беру барьер на челтен-
хэмском ипподроме, -- на этом снимке был удачно схвачен миг  наивысшей кон-
центрации той энергии, без которой не может быть скачек вообще.  Раньше эта
фотография висела на видном месте в столовой.
      Чарльз читал. Когда я вошел, он положил книгу обложкой вверх на коле-
ни и окинул меня ненавязчиво-изучающим взглядом. По глазам его, как всегда,
ничего нельзя было прочитать -- я часто довольно четко улавливал мысли дру-
гих людей, но с ним это не проходило.
      -- Привет, -- сказал я.
      Я услышал, как он вздохнул и  выдохнул через нос. Секунд пять он раз-
глядывал меня, затем указал на строй  бутылок и бокалов на столике под моей
фотографией.
      -- Выпей. -- Прозвучало это не как предложение, а как приказ.
      -- Еще только четыре часа.
      -- Неважно. Что ты сегодня ел?
      Я ничего не сказал, и это само по себе было для него ответом.
      -- Я так и думал, -- кивнул он. -- Ты выглядишь исхудавшим. А все это
чертово дело. Я полагаю, что ты собирался сегодня быть в суде.
      -- Слушание отложено до завтра.
      -- Выпей.
      Я покорно подошел к столу и оценивающе глянул на бутылки. Следуя сво-
ему старомодному  стилю, Чарльз держал бренди и шерри  в графинах. Виски --
"Фэймос Гроус", его любимое, -- было в бутылке. Хорошо бы выпить виски, по-
думал я и тут же усомнился, что смогу хотя бы налить себе.
      Я посмотрел на фотографию. В те дни, шесть лет назад, у меня были це-
лы  обе  руки. Тогда  я  был  жокеем,  чемпионом  Великобритании,  лучшим в
стипль-чезе. Кошмарное  падение  окончилось  под  острыми копытами, которые
чуть не оторвали мне левую руку,  что означало конец одной карьеры и начало
другой. Мало-помалу я стал детективом --  но еще два года оплакивал то, что
утратил, и дрейфовал по  жизни,  как обломок потерпевшего крушение корабля.
Мне стыдно за те два года. В конце их безжалостный негодяй окончательно ис-
калечил мою руку и сподвиг меня  на то, чтобы сделать протез, который рабо-
тает от батареек в культей  выглядит  так натурально, что люди зачастую  не
обращают на него внимания.
      Сейчас проблема заключалась в том, что  я не мог отвести на ней боль-
шой палец достаточно далеко от других,  чтобы взять графин с бренди, а пра-
вая рука тоже не слишком меня  слушалась. Я оставил эту затею, чтобы не за-
лить бренди персидский ковер Чарльза, и сел в золоченое мягкое кресло.
      -- Что  случилось? -- отрывисто спросил  Чарльз. -- Зачем  ты пришел?
Почему не пьешь?
      Помолчав, я мрачно сказал, зная, что это причинит ему боль:
      -- Джинни Квинт покончила с собой.
      -- Что?
      -- Сегодня утром. Она выбросилась с шестнадцатого этажа.
      Его костлявое  лицо застыло, он как бы мгновенно  постарел лет на де-
сять. Глаза потемнели, словно запали в глазницах. Чарльз  знал Джинни Квинт
чуть ли не больше тридцати лет, любил ее и часто гостил в ее доме.
      В моей памяти тоже ожили  воспоминания.  Воспоминания  о  приветливой
приятной женщине, счастливой  в своей роли хозяйки большого дома, безобидно
богатой, искренне и великодушно  занимавшейся  благотворительностью, нежив-
шейся в лучах славы своего знаменитого, красивого, добившегося успеха един-
ственного ребенка, всеобщего любимца.
      Ее сына Эллиса я, Сид Холли, его друг, усадил на скамью подсудимых.
      В последний раз, когда я видел Джинни, она смотрела на меня с неверо-
ятным презрением, желая знать, как это я оказался  способен низвергнуть ве-
ликолепного Эллиса, который любил меня, который доверил бы  мне свою жизнь.
Я  встретил  поток  ее гнева, не защищаясь. Я в точности знал, что она чув-
ствует. Сомнение, негодование, обиду... Мысль о том, в чем я подозреваю Эл-
лиса, причиняла  ей такую боль, что  Джинни отвергала саму  возможность его
вины, как почти все остальные, хотя для нее это было мучительнее.
      Большинство людей верили, что я совершенно не прав и что  я уничтожил
себя самого, а не Эллиса. Даже Чарльз в первый момент с сомнением спросил:
      -- Сид, ты уверен?
      Я сказал, что да, уверен. Я  отчаянно надеялся, что это не так... на-
деялся на любой другой исход... потому что знал, что я взвалю на себя, если
пойду дальше.  И  в конце концов все вышло именно так, как я боялся, и даже
хуже. После  того как разорвалась первая бомба --  в виде предположения, --