столик, не удостоив меня даже взглядом, он обратился к  малому  с  каки-
ми-то междометиями, и тот нелюбезно завернул к нему. Они объяснялись  на
неизвестном мне наречии, после чего моему новому, более удачливому сосе-
ду доставили первое блюдо. Но я оказался проворнее, съев и первое и обг-
лодав мужественно второе, пока тот обстоятельно пытался разглядеть,  что
же ему подано.  Кое-как  насытившись  этой  скверной,  хотя  и  дармовой
снедью, я уже дал волю своему вкусу, почему и выплюнул  глоток  жидкости
из стакана, принесенного моему озадаченному соседу,  думаю,  это  спасло
жизнь как мне, так и ему. Где-то я его видел, по  манерам  он  напоминал
островитянина, столь сдержанно и благородно воспринимал он  исчезновение
своих заказов. Завершив свою победу над миром в  акте  еды,  я  поспешил
удалиться, чтобы не видеть уныния благородного джентльмена, когда к нему
придут за расплатой. Унылое место, унылое и убогое, вот что я хочу  ска-
зать, и не эту харчевню я имею в виду, а всю обжитую вселенную. Подпись:
Человек-Невидимка.
   ...Празднуя нашу сокрушительную  победу  над  командой  оСтреноженные
кентаврып, мы тарелки перебили на счастье и от избытка радости,  едой  и
питьем довольны, за что выражаем благодарность охране, персоналу и пова-
рам ресторана оКосмосп. Просим простить за осколки. Все оплачено  нашими
болельщиками. Подпись: игроки команды оПучинап, всего одиннадцать подпи-
сей, одна из них крестиком (левый крайний).
   ...Совершив вынужденную ночную посадку на этом необыкновенном  небес-
ном теле, мы с гордостью и горечью обнаружили здесь груду осколков в та-
ком далеком и унылом углу космоса. С гордостью, ибо  приятно  сознавать,
что и здесь уже побывали наши гуманоиды. С горечью, ибо от их  величест-
венных кораблей остались одни белые осколки. Мы еще вернемся сюда на по-
иски наших пропавших без вести предков! Подпись: экипаж летающей тарелки
v 794652138046291004 -Х. Таковы извлечения из некоторых книг, написанных
нашими братьями по разуму. Эволюция этих книг проста, от бедности  языка
и жизни к богатству языка и жизни. Одна из первых жалобных книг -  оБед-
ные людип - была написана тогда, когда еще были бедные, поэтому и  писал
ее всего один человек. С прогрессом человечества появилась такая  знаме-
нитая книга, как оБогатые тоже плачутп, автор которой уже не важен. Зато
важно, что в ней объясняется простым языком то, что было уже видно нево-
оруженным глазом на посиневшем от слез экране. Становясь  все  богаче  и
богаче, массы пишут все меньше и меньше жалоб,  и  все  меньше  обращают
внимания на писанину бедных, все еще грамотных. Зато на пути к богатству
массы все больше пляшут и поют. Пение более ограничено для масс, чем пи-
санина. Если подумать хорошенько, то как могут водить одним пером  дюжи-
ны, сотни и тысячи, не говоря уже о миллионах. А музыка  масс  возникает
как бы сама собой, давая выход не унылой жалобе, а всеобщему  ликованию.
Вначале кто-то начинает пыхтеть, сипеть, повизгивать, хрюкать,  жужжать,
лепетать,  квакать,  улюлюкать,  крякать,  квохтать,  кукарекать,  выть,
ухать, мяукать, причмокивать, урчать, гундосить, фыркать, ржать, блеять,
тявкать, шипеть, каркать, икать, гоготать, рявкать - и тому подобное,  и
все это вызывает безусловное неодобрение окружающих.  Но  если  огромное
скопище окружающих само подхватит это великолепное начинание и тоже  бу-
дет всем скопом хохотать, свистеть, стенать, кашлять, картавить,  цокать
языком, скрежетать зубами, щебетать и при этом считать  -  до  двух,  до
трех, еще лучше до двух и трех тысяч, а потом в обратную сторону, считая
при этом, что каждое выкрикнутое число является иррациональным, - экстаз
будет полным. Чтобы все это действо упорядочить, надо подключить  элект-
ричество, упаковав его в микрофон. Один из народа берет этот микрофон  в
свои руки и подносит его к своему рту, усиливая  свои  звуки  настолько,
что все остальные воспринимают их как свои. И  тут  к  звуку  подключают
свет, который высвечивает обладателя микрофона,  дают  ему  вид,  блеск,
мерцание, сияние, и это еще усиливает его (или ее) слияние с массой, по-
могая ей хлопать в ладоши и топать ногами. Таким образом пение  соединя-
ется с танцем, состоящим из двух па - ерзания и подскакивания,  так  как
танцевать чаще всего приходится, сидя всей массой на стульях.  Любой  из
таких исполнителей дает слушателям чувство уверенности в том, что и он -
исполнитель. Но кроме исполнителей, многочисленных в массовом искусстве,
существовали и выдающиеся сочинители в этой новой для забывчивых  облас-
ти. Первым здесь был, конечно, Померещенский, который свои личные жалобы
называл любовной лирикой, он давно  закрыл  эту  тему  своим  нашумевшим
сборником оВызываю любовь на себяп. Другой нашумевший сборник - оМоя лю-
бовь обрушилась на всехп - это уже гражданская лирика. Затем поэт  углу-
бился в поиски нового жанра, который бы обладал достоинствами  как  поэ-
зии, так и прозы. Свои опыты он начал с  исполинских  стихов,  его  оГи-
гантские шаги в незнаемоеп продавались в спортивных магазинах, были  они
в двух томах, и первый том был приспособлен для левой, а второй для пра-
вой руки - специальный был переплет с захватом, книги эти  охотно  брали
борцы и тяжелоатлеты. В первом томе поэт признавал себя фанатичным  про-
должателем футуризма, во втором он неистово отрекался  от  футуризма.  А
исполинскими стихи эти были еще и потому, что каждое  слово  занимало  в
них отдельную строчку:
   В
   левой
   руке
   том,
   в
   правой
   руке
   том,
   левой
   ногой -
   топ!
   правой
   ногой -
   топ!
   И
   дело
   все
   в
   том,
   чтить
   стихи

   мои
   чтоб!
   и т. д. Поэт гордился, что его книгами  размахивают  сильнейшие  люди
планеты. Но узкая строчка не долго тешила поэта, он перешел к сверхдлин-
ной, тогда его книги стали издавать в форме вымпелов, если  их  насадить
на флагшток, то как левые, так и правые могли идти с ними на  манифеста-
цию. Все эти опыты вызвали к жизни исследования, в корне изменившие поэ-
тику. Стали считать, что, если ширина текста почти не отличается от  его
высоты на отдельно взятой странице, то это проза, а если ширина во много
раз меньше высоты, то это поэзия. Если  ширина  больше  высоты,  то  это
сверхпроза, например, такой текст: ПРИБЫЛ СКОРЫМ ПОЕЗДОМ ВСТРЕЧАЙ  САМО-
ЛЕТОМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЦЕЛУЮ ПОДРОБНОСТИ ЗАКАЗНЫМ ПИСЬМОМ ЖЕЛАТЕЛЬНО  НА  ДЕ-
РЕВНЮ В ГОРОД и т. п. Исследователи Кронштейн и Шпиндель в своей  моног-
рафии оШтрихи к истории введения в определение предметап  доказали,  что
именно Померещенский первый использовал в качестве  стихотворной  строки
сверхпрозу. Померещенский же был одним из первых, кто согласился с  этим
доказательством. Но надо было идти дальше, и поэт стал писать, исходя из
сверхпрозы, но не столь по-исполински, как прежде, а все короче и  коро-
че, после чего появились не только критики, но и читатели, которые смог-
ли все это дочитать до конца. Исследователи в новой монографии доказали,
что, таким образом, он обратил сверхпрозу в сверхпоэзию. Поэт и  с  этим
согласился, а так как в его новых опытах была обнаружена так  называемая
тихая глубина, тихий омут, он сам окрестил свое новое  направление  ому-
тизмом, что и пришло на смену жалобизму. В музыкальной  среде  поэт  был
давно известен как потрясатель основ. Когда тот писал  свою  сверхпрозу,
многие известные композиторы говаривали, что будь кто-то из  них  Вагне-
ром, они бы обязательно к его сверхпрозе написали музыку,  это  было  бы
большой честью для них и обещало бы немалую выгоду, ведь поэт выступал в
основном на стадионах, за рубеж его приглашали читать в римский Колизей,
в древние цирки Малой Азии, читал он и с пирамиды Хеопса, откуда его  не
было слышно, зато видно - показывали по телевидению через  спутник,  при
этом  комментатор  утверждал,  что  читает  он  стихи,   написанные   им
по-коптски, отчего нет смысла озвучивать передачу. Готовился он читать и
на аэродромах, для чего уже переоборудовали Орли под Парижем  -  Пикассо
готовил эскизы специально для этого, а американцы перенесли  в  аэропорт
Кеннеди Статую Свободы, сделав в ее рту отверстие для головы поэта,  ко-
торый должен олицетворять свободу в прямом и переносном смысле -  давать
ей лицо. Статуя мешала взлету и посадке самолетов и ее вернули назад  на
Гудзон, не дождавшись лично Померещенского -  не  дают  свободы,  прошел
слух. А он тем временем сидел в Байконуре в ожидании запуска  в  космос,
но тут новое мышление привело к распаду имперского  сознания,  поэта  от
запуска в космос временно отстранили, ибо стало неясно, какую часть суши
он представляет. Но музыка, как и  прежде,  не  знала  границ,  поэт  от
сверхпрозы шагнул к сверхпоэзии, за которую сразу и ухватились  компози-
торы. Большинство из них шло простейшим путем: поэт - потрясатель,  поэ-
тому класть его надо прежде всего на ударные инструменты. Скажем,  берем
литавры: как только в сверхпоэтическом тексте  появлялся  ударный  слог,
так тут же удар в литавры: чвяк! И раз за разом:  чвяк!  чвяк!  чвяк!  А
там, где кончается сверхстрока и  появляется  что-то  вроде  рифмы,  там
ударник: бум! Очень это нравилось молодежи и охраняющей ее конной  мили-
ции. Услышав имена композиторов, обратившихся к  его  творчеству,  и  не
найдя среди них себе известных, поэт обвинил композиторов в  сальеризме.
Сумбур вместо музыки, заявил он. Но потом он оттаял, когда после  музыки
пошли банкеты, и на одном из них открыто высказал свое отношение к  бла-
гозвучию. Прежде всего он позавидовал музыкантам. Вот он, поэт, не может
своими словами переписать ни Ивана Баркова, ни Демьяна  Бедного.  А  тут
любой композитор может положить и Шекспира и Микеланджело на свою  -  на
свою! - музыку. Вот вам, пожалуйста: я и Шекспир, я и  Микеланджело!  На
Пушкина до сих пор кладут! Когда же композиторы устыдились,  поэт  воск-
ликнул: и это хорошо! Композиторы воспрянули, а поэт продолжил:  но  вот
что плохо... И стал объяснять, как неудачно положили  на  музыку  именно
его. Никакой Вагнер не мог оркестром так заглушить слова, как  заглушили
его слово, между прочим, известное всему  передовому  человечеству  наи-
зусть. А как? - а как? - закричали композиторы. А так,  продолжал  поэт.
Перво-наперво было слово. Мое слово. А что такое музыка?  Музыка  -  это
сочетание приятных звуков с не менее приятной тишиной. Так вот эту тиши-
ну надо сделать достаточной для того, чтобы в нее влезло  мое  слово.  А
если музыкальную тишину еще чуть-чуть продлить, то это слово  не  только
можно произнести, но и пропеть. А уже в промежутках между словами -  по-
жалуйте, инструмент, барабан или гобой. Кто успеет, подсказал кто-то. Э,
нет, поднял Померещенский свой указательный палец, не кто успеет, а кому
по партитуре положено. Какой тут шум произошел,  аплодисменты  и  топот:
все композиторы побежали по домам, к своим нотным тетрадкам. Книги  поэ-
та, конечно, были у каждого в домашней библиотеке. Некоторые работали на
глаз и на слух, некоторые тщательно измеряли длину каждого слова  линей-
кой, прежде чем втиснуть его в музыкальную фразу. Так начиналась  массо-
вая омутизация тишины. Однако вся эта музыка была только  сопровождением
для массового театра будущего, здесь Померещенский считал себя продолжа-
телем дела Хлебникова и Крученых, режиссером Солнечной системы и  драма-
тургом туманностей, едва видимых с Земного шара. Новый театр выходит  на
площади, увлекая за собой зрителей и сметая с пути зевак.  Переходя  все
границы, он становится театром военных действий. Выходит из моды  посло-
вица - когда говорят пушки, музы молчат, ибо муза массовых зрелищ охотно
делится с народом пушечным мясом, особенно в периоды затруднений с обыч-
ной едой. При этом уходят в прошлое великие сражения как  дорогостоящие,
сегодня мы не увидим ни Куликовской битвы, ни Бородинского сражения,  ни
Ватерлоо, ни Курской дуги. В  прежних  баталиях  зрителей  было  гораздо
меньше, чем непосредственных участников, потому их и  не  пускали  из-за
громоздкости на телеэкран. Современный театр военных действий более  ло-
кален, более обозрим, само количество зрителей на много порядков превос-
ходит число действующих лиц конфликта. А чтобы так называемый зритель не
вмешивался в конфликт, подобно взбесившемуся болельщику на стадионе, те-
левизор как бы арестовал  массы  и  рассадил  их  по  одиночным  камерам
собственных квартир. Таким образом очень хорошо театрализуются  массовые
игры, например, бег наперегонки по Земному шару. Россия бросается  дого-
нять Америку, которая ведет себя при этом  как  самоуверенная  черепаха,
презирающая бегущего за ней Ахиллеса. Америка  отмахивается  от  русских
своими фильмами ужасов, тут-то и замирают на  бегу  изумленные  русские.
Опомнившись, русские запускают в обратную сторону ленту истории, тут  же
оказывается, что еще при княгине Ольге русские были впереди американцев,
которых тогда еще просто не было. Только при князе московском Иване  III
некие испанцы в погоне за Индией наткнулись на эту  Америку,  тогда  как
Москва уже догнала Ярославль, Новгород, Тверь, Вятку и Пермь. Заглядывая